В двадцать семь лет ты либо точно знаешь, по какой карьерной лестнице поднимаешься каждое утро, либо оказываешься в старом деревянном доме в Самаре и пытаешься растопить чугунную печь черновиками отчетов. Месяц назад я сложила три чемодана на Соколе, выпила прощальный фильтр в кофейне у метро и уехала.
Отец оставил мне дом, в котором я никогда не бывала ребенком, и фамилию, которая здесь звучит не просто как паспортные данные, а как географический факт. Моя работа в TenterVox не требует камер и зум-коллов: я пишу о разнице между триодным ламповым каскадом и кремниевыми транзисторами, свожу бухгалтерские балансы и слушаю звук сырого осеннего ветра над рекой.
В Москве ты окружена защитными барьерами: стеклом такси, шумом переполненных баров и тысячами людей, спешащих мимо. Здесь, на берегу реки в Самаре, между тобой и октябрьской ночью — только сосновая рама и далекий низкий гудок баржи со стрелки двух рек. И когда телефон вибрирует в час ночи от очередного сообщения из другой часовой зоны, ты понимаешь: тишина — единственный усилитель, который нельзя сделать тише.
SAMARSKAYA • СТР. 06 • АВТОРСКАЯ КОЛОНКА
20 ОКТЯБРЯ 2026 • 23:40 • САМАРА
О ключах от чужого дома и осенней тяге
«И я не могла не спросить себя: переезд за тысячу километров — это смелость начать всё заново или самый изощренный способ не отвечать на звонки?»
В старых домах всегда слишком много звуков. Когда я впервые переступила порог этого дома в Самаре, мне казалось, что половицы проверяют меня на прочность: скрип на третьей ступени, глухой стук ветки старой яблони по стеклу веранды и далекий запах сырого речного ила.
Отец оставил мне дом, в котором я никогда не бывала ребенком, и фамилию, которая здесь звучит не просто как паспортные данные, а как географический факт. Моя работа в TenterVox не требует камер и зум-коллов: я пишу о разнице между триодным ламповым каскадом и кремниевыми транзисторами, свожу бухгалтерские балансы и слушаю звук сырого осеннего ветра над рекой.
Мама звонит каждый вечер ровно в 21:30 с Сокола и спрашивает, проверила ли я заслонку в печи. А я стою на крыльце в шелковом пальто поверх толстого шерстяного свитера и думаю о том, что эмоциональная тяга — это вообще единственное физическое явление, расчету которого меня не научили ни в институте, ни за восемь лет запутанных столичных романов.
Отец оставил мне дом, в котором я никогда не бывала ребенком, и фамилию, которая здесь звучит не просто как паспортные данные, а как географический факт. Моя работа в TenterVox не требует камер и зум-коллов: я пишу о разнице между триодным ламповым каскадом и кремниевыми транзисторами, свожу бухгалтерские балансы и слушаю звук сырого осеннего ветра над рекой.
Мама звонит каждый вечер ровно в 21:30 с Сокола и спрашивает, проверила ли я заслонку в печи. А я стою на крыльце в шелковом пальто поверх толстого шерстяного свитера и думаю о том, что эмоциональная тяга — это вообще единственное физическое явление, расчету которого меня не научили ни в институте, ни за восемь лет запутанных столичных романов.
Катя Самарская